Специалисты

Вылечилась от шизофрении

05.08.2018

Как вылечиться от шизофрении

Александр Омкар, врач-психотерапевт, духовный педагог, Украина, Винница

Обзор: попытка вылечить самого себя (вылечить-себя) [вылечить-ся] от шизофрении гарантировано обречена на провал потому что, во-первых, шизофрения не является болезнью; шизофрения — это глубокий духовный кризис; во-вторых, все самостоятельные мероприятия при шизофрении безрезультативны. Только с помощью духовной личности, приложив очень большие усилия и примирив в себе животное и божественное начала, можно вырваться из состояния духовного тупика, преодолеть внутреннюю дезинтеграцию и обрести истинную свободу.

В русском языке почти половина глаголов возвратные. Они заканчиваются суффиксом (постфиксом) -ся (учиться, умываться, лечиться) и указывают на то, что действие, о котором идёт речь, направлено на самого говорящего. Другими словами, глагол лечиться означает «лечить самого себя».

Постановка вопроса «Как вылечиться от шизофрении?» некорректна потому что свидетельствует либо о незнании говорящим русского языка, либо о непонимании насколько серьёзным и тяжёлым состоянием является шизофрения.

Когда речь идёт о шизофрении, вопрос о самолечении отпадает автоматически по нескольким причинам. Во-первых, ещё никто никогда не вылечил шизофрению потому что шизофрения не есть болезнь. Шизофрения — это глубокий духовный кризис, который можно преодолеть только духовным путём и духовными средствами, а не транквилизаторами, нейролептиками, электросудорожной терапией и инсулиновыми шоками. Во-вторых, если невозможно вылечить шизофрению с помощью специалистов-врачей, то возможность вылечиться от шизофрении самостоятельно (вылечить самого себя) абсолютно исключена.

Как же быть тем, кто набирает в строке поисковика фразу: «как вылечиться от шизофрении?»? Правдивый ответ будет звучать неутешительно: никак. Самостоятельно вылечиться от шизофрении невозможно подобно тому, как невозможно вытащить самого себя за волосы из болота.

Однако, безвыходных ситуаций не существует. В обусловленном мире, в котором мы живём, всегда есть условия, выполнив которые можно добиться желаемого результата. Шизофрения — это подсознательный бунт возмущённого, разочаровавшегося и отчаявшегося индивидуального разума против безумия всего человечества; это зашедший в тупик процесс личностного развития. Из любого тупикового положения всегда можно, выполнив определённые условия, найти выход. Каковы же условия, выполнив которые можно преодолеть шизофрению? Чтобы ответить на этот вопрос, следует уяснить коварную природу шизофрении.

Слово «безумие» на украинский язык переводится «божевілля», что означает «быть вольным (свободным) от Бога». В основе шизофрении лежат неудовлетворённые и нереализованные желания. Ненасытные аппетиты страдающего шизофренией взрощены до таких небывалых масштабов, что если пытаться их удовлетворить, всех богатств и красот Вселенной не хватит. Даже если Сам Бог попытается угодить шизофренику, Его, увы, ожидает фиаско.

Единственный позитивный выход из шизофренического тупика — это сделать страдающего шизофренией не «вильным от Бога», а зависимым от Него. Задача очень непростая потому что для шизофреника не существует авторитетов, он сам себе и Бог, и чёрт, и герой.

«Клин клином вышибают». Потому первый шаг, который следует сделать для того, чтобы помочь страдающему шизофренией вырваться из коварной иллюзии безумия, это искусственно создать авторитет той личности, которая возьмёт на себя ответственность приобщить шизофреника к духовности и постоянно поддерживать созданную иллюзию всеми силами и средствами до тех пор, пока это будет необходимо.

Данная статья отвечает на вопрос «Как вылечиться от шизофрении?» резко отрицательно, но зато она проливает свет на природу шизофрении, рассматривая её как глубокий духовный кризис и указывает конкретный выход из якобы тупикового положения, в котором находится индивидуум. Вылечиться от шизофрении невозможно, но избавиться от шизофрении не только можно, но и необходимо.

Основная цель, с которой человек приходит на Землю — духовное совершенствование. Шизофрения — это расплата за то, что индивидуум неправильно распоряжался временем, информацией, энергией, предназначенных для развития и совершенствования, а не для иных целей. Истинное стремление к совершенству — вот тот внутренний импульс, пробудив который, шизофрению можно преодолеть. Но пробудить стремление к совершенству может только тот, кто либо уже совершенен, либо находится на пути к совершенству. «Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (От Матфея, 5:48).

www.shizofreniya.org.ua

«Завтра я всегда бывала львом». История человека, вылечившегося от шизофрении

Норвежка Арнхильд Лаувенг – психолог, но не обычный. Прежде чем получить ученую степень, она провела 10 лет в психиатрических клиниках с диагнозом «шизофрения». Ее книга «Завтра я всегда бывала львом» – история человека, прошедшего через ад самого себя и вылечившегося благодаря надежде.

1. «Моя роль была для меня настолько тесна, что вся душа была от этого в ссадинах, но я не знала, что с этим поделать… Если в человеке собралось слишком много мыслей, чувств, ощущений и знаний, с которыми его личность уже не может справиться, ему хочется все это переложить на что-то другое, что находится вне этого «Я». Я переложила свое презрение к самой себе, свою строгость и свои несоразмерно высокие требования к себе самой на вымышленного Капитана, и Капитан выкрикивал эти слова, тем самым обнажая всю суровость и несправедливость этих требований. Проблема же заключалась в том, что упаковка скрыла под собой содержание. Я ничего не видела, кроме этих требований, и по мере сил выполняла их в пределах своих расстроенных возможностей. А лечащий персонал видел в этом только мою болезнь».

2. «У меня не было стремления «нанести себе физическое повреждение», я стремилась порезать себя, потому что мне требовалось увидеть кровь. Часто, особенно в первый период моей болезни, я чувствовала себя какой-то ужасно пустой и далекой, и серой, и мертвой. Я боялась, что в жилах у меня вместо крови течет овсяный кисель, и что в моем теле совсем не осталось живого тепла, что в нем нет ни искры жизни. Поэтому я расцарапывала себя и резалась, чтобы убедиться, что в жилах у меня течет настоящая кровь и что я живой человек, а не мертвый робот с овсяным киселем вместо крови. Ведь кровь ? это жизнь».

3. «Я все время оставалась где-то там внутри, и я хотела и желала того же самого, чего желала прежде и чего по-прежнему желаю сейчас: это желание жить, развиваться, расти; желание обычной хорошей жизни для меня и для тех, кого я люблю, понимания, уверенности в завтрашнем дне и хороших, дружеских отношений с другими людьми. Однако, хотя содержание оставалось прежним, форма, в которой оно выражалось, стала такой искаженной и путаной, что ни я сама, ни другие не могли в ней ничего понять. Но если ты чего-то не понимаешь, это еще не значит, что этого вообще нельзя понять. Только приходится больше потрудиться для того, чтобы добраться до смысла… Лечить нужно не какого-то «шизофреника», а человека с диагнозом шизофрении. А это совсем иное дело».

4. «Речь шла о предъявляемых к себе требованиях, стремлении справляться с задачами, самоуважении, достоинстве. О борьбе между желанием быть умницей и желанием быть живым человеком, между серой пустотой и горячей, пульсирующей жизнью…

Ведь жизненно важные вопросы ? это кто я такая, чего я хочу, кто и что имеет для меня важное значение, каким основным правилам жизни я привыкла следовать и какие из них я хочу сохранить, что я люблю и чего не люблю, и о чем я мечтаю в дальнейшей жизни. А на эти вопросы никакой диагноз не дает удовлетворительного ответа…»

5. «Каждый раз, когда я уже теряла надежду или пыталась лишить себя жизни, когда я попадала в больницу, не успев выполнить задуманное, или просто переживала очередной кризис, впав в привычное уже состояние психоза, моя сестра только терпеливо вздыхала и говорила: «Ничего, ничего, все это пройдет, все будет хорошо. Я знаю, что ты забрела в какие-то дебри, а теперь еще и зарылась в нору, но это не беда! Ты сделала крюк, но скоро выберешься на прямую дорогу»… Она всматривалась так зорко, что разглядела то, чего еще не было. И благодаря тому, что она сумела это разглядеть, появилось больше шансов на то, что все так и сбудется. И все сбылось».

Я проживала свои дни овцой,

Между тем как все мое существо рвалось на охоту в саванну.

И я послушно шла, куда гнали меня пастухи, с выгона в хлев, из хлева на выгон,

Шла туда, где, по их мнению, полагалось находиться овце,

Я же знала, что это неправильно,

И знала, что все это ? не навсегда.

Ибо Я проживала свои дни овцой.

Но все время была завтрашним львом.

6. «Потому что насилие что-то меняет в тебе. Хорошо продуманное применение силы, сделанное со всей осмотрительностью и при условии, что предварительно были испробованы все возможности сотрудничества, что сделано все для того, чтобы информировать человека и сохранить его самоуважение, позволяет нанести наименьший урон его самоуважению и сохранить ему чуть больше надежды и достоинства. И я это знаю, потому что побывала сама на этом месте. Со мной гораздо легче было сладить, когда у меня оставалось немного надежды и самоуважения, чем тогда, когда они были разрушены. Как поет Джейнис Джоплин: «Freedom is just another word for nothing left to lose». Когда у тебя все отнято и тебе нечего больше терять, ни чести, ни самоуважения, ни здоровья, ни работы, ни друзей, ни будущего, ни вообще чего бы то ни было, ты становишься совершенно свободным. И страшно опасным человеком. Потому что нет уже почти ничего, что бы тебя удерживало. Применение силы бывает необходимо. Меня сегодня уже не было бы в живых, если бы в психиатрических учреждениях было запрещено применять силу».

7. «Когда я еще подростком заметила, что меня хочет сожрать дракон, я записала в своем дневнике, что хочу, чего бы это ни стоило, рисовать всеми красками, какие есть в моем наборе… К сожалению, со временем я узнала, что даже в здравоохранении находятся люди, которые считали, что главное ? это покой, а не решимость и воля. Они считали, что нельзя рисовать всеми красками. На сильные чувства они отвечали страхом или лекарствами, чтобы с их помощью приглушить слишком резкие краски и превратить кроваво-красный цвет в пастельно-розовый.

Иногда это бывало необходимо сделать на какое-то время для моего же блага, чтобы облегчить боль, которая иначе стала бы непереносимой. Но в долговременном плане это не решает проблемы. Большие чувства могут быть слишком сильными, грубыми, пугающими и даже злыми, но в основе своей они не бывают вредными. Выйдя из-под контроля, они, правда, могут приводить к опасным поступкам, но сами по себе не представляют угрозы. Постепенно я это поняла, и поняла благодаря тем людям, которые не боялись сильных чувств ни в себе, ни в других. Это были люди, способные вместить сильные чувства и удерживать их в себе с тем, чтобы отпустить их на волю тогда, когда они будут у них под контролем, давая им выход понемногу. Они показывали поступками и своим отношением, что чувства ? это хорошо, и научили меня рисовать всеми красками. Это было не просто важно, а имело для меня решающее значение».

8. «…В гостиной был накрыт стол. Свежие цветы, вышитая скатерть и чашечки с розами. Фамильный сервиз. Самые красивые и самые лучшие из всей маминой кофейной посуды… Маме не раз приходилось видеть, как я била чашки. Она знала, как молниеносно я способна это проделать. И все же она выставила на стол свои розовые чашечки с полным доверием ко мне. И я, естественно, их не разбила. Естественно, я не подвела маму и не обманула ее доверие. Чашечки и сервированный стол громко говорили, как она мне доверяет: «Ты моя дочка, Арнхильд. Ты по-прежнему ценишь красивые вещи, бережно относишься к тому, чем дорожит твоя семья, к ее традициям и к таким важным вещам, как красота. Ты никогда не можешь дойти до такого сумасшествия, чтобы перебить красивые и ценные вещи, и никогда болезнь не овладеет тобой настолько, чтобы ты перестала ценить привычную тебе с детства красоту. Здесь, дома, ты не пациентка с диагнозом «шизофрения», здесь ты Арнхильд».

И я никогда этого не забуду. После долгих месяцев и лет, прожитых под знаком ожидаемого от меня безумия, зафиксированного в диагнозах и описаниях, я получила несколько светлых майских часов, когда я вместе с чаем, выпитым из тоненьких фарфоровых чашечек, получила глоток доверия и надежды. Это было потрясающе и как раз то, что мне тогда было нужнее всего!»

9. «Всякий, кто пробовал бросить курить или грызть ногти, или изменить какую-либо другую въевшуюся привычку, знает, сколько труда нужно вложить, чтобы поменять свои привычные реакции. Если ты при этом не держишь в уме свой возможный образ в виде здорового, работающего, самостоятельного, одним словом такого, каким ты хочешь быть, человека, тебе, конечно, будет очень трудно добиться каких-то изменений. Потому-то так вредны те стратегии лечения и та информация, которые отнимают у человека возможность видеть себя завтрашнего здоровым и думать, что, пускай я сейчас живу в овечьем хлеву, но в будущем когда-нибудь снова буду бегать по вольным саваннам, потому что во мне дремлют львиные возможности».

10. «Я считаю важным давать людям надежду и веру в то, что для них найдутся какие-то возможности, несмотря на серьезность диагноза и тяжесть болезни. Я знаю, что для меня самой, когда я была больна, очень много значила бы надежда, поэтому мне так хочется дать надежду другим… Некоторые мечты сбываются. Некоторые ? нет. Когда я училась в средней школе, я собиралась стать психологом, заслужить Нобелевскую премию и танцевать в балете. Балериной я так и не стала, и Нобелевской премии никогда ни за что не получу. Но психологом я стала. И у меня наполненная и интересная жизнь, так что у меня все хорошо. Для того чтобы чувствовать себя хорошо, не обязательно нужно, чтобы исполнились все мечты. И всегда нужно, чтобы у тебя была надежда».

www.psychologies.ru

Шизофрения — вылечиться и стать психологом ( реальная история)

Шизофрения считается неизлечимым заболеванием и все это знают.

В каком-то смысле это приговор. История

психолога Арнхильд Лаувенг может заставить научное

сообщество полностью изменить отношение к этому диагнозу,

во всяком случае пересмотреть некоторые базовые установки.

Арнхильд Лаувенг. Ее имя похоже на имя из скандинавской сказки. На самом деле так и есть — история Арнхильд вполне отвечает канонам классической драматургии: трагическое событие в начале, долгие испытания в середине, отчаяние, борьба, чудо. О том, что следует после чуда, сказки обычно не рассказывают. В реальности же начинается самая обычная жизнь: диссертация, две собаки, друзья, путешествия, работа.

Лаувенг — психолог. Готовит докторскую диссертацию. У нее маленькие руки и детское выражение лица. Она сидит в первом ряду в большом зале на конференции психоаналитиков, организованной Московской ассоциацией аналитической психологии, и слушает доклад Аллана Гуггенбюля о том, как с помощью мифодрамы лечили детей-психотиков в Грузии.

— До того как я стала психологом, я была больна шизофренией. Десять лет, — говорит Арнхильд. — Я видела волков и сильно резала себя. Я помню, как это было, но теперь совсем другое дело.

Волки появлялись повсюду — в классе, где училась Арнхильд, на улице, в больнице. Они сбивались в стаю и нападали на нее. Она слышала их рычание и зловонное дыхание и бежала от них что было сил. Еще были крысы и крокодилы. И загадочные хищные птицы «вильвет», которые норовили разорвать ее в клочья. Но настоящие травмы она наносила себе сама — резала себя в кровь, билась головой о стену так, что ее приходилось связывать.

Шизофрения — тяжелое заболевание, связанное с распадом процессов мышления и эмоциональных реакций. Слуховые и зрительные галлюцинации, параноидный, фантастический бред, дезорганизованность речи и мышления на фоне значительной социальной дисфункции. «Стекло и дерево», говорят о шизофрении психиатры: хрупкость, с одной стороны, уплощение реакций — с другой. Расщепление психики. Утрата связи с реальностью. И, как правило, все это со временем прогрессирует.

— Теперь я здорова и больше не боюсь заболеть, — говорит Арнхильд. — Я помню, как выглядел тогда мир вокруг меня. И у меня бывали «временные улучшения». Я помню, как я их воспринимала. Сейчас дело обстоит иначе. И надо признать, что это тоже возможно.

— Не может такого быть! — шепчутся коллеги, пытаясь сохранить политкорректные улыбки.

И правда: сойти с ума и вернуться — все равно что умереть и воскреснуть. Арнхильд, когда воскресла, написала книгу «Завтра я всегда бывала львом».

— Лев — это сила, — объясняет она. — Это то, чем я всегда была. «Завтра я буду львом» — это как игра с будущим, прошлым и настоящим, потому что я — это я в течение всего времени.

Эта книга — документ, в котором описана история неизлечимой болезни и выздоровления, книга, которую взахлеб читают здоровые люди, а больные цитируют на специализированных форумах, потому что она рассказала про болезнь то, что они сформулировать не смогли.

После лекции я сижу напротив Арнхильд, мы пьем кофе, и я рассматриваю ее детские, все в белых шрамах-ниточках, изрезанные руки.

— Как вы думаете, — спрашиваю я, — может ли здоровый человек понять больного? Вы были там и теперь здесь. Могут ли эти два мира соприкоснуться?

— Скорее всего, нет, — говорит Арнхильд и смотрит мне в глаза. Я, смущаясь, отвожу взгляд от ее рук. — Мы можем понять друг друга. Иногда. Вы читаете мои истории. Возможно, вы никогда не бывали в Норвегии. Возможно, вы никогда не сходили с ума. Но вы можете понять мои чувства и эмоции, благодаря этому мы можем слышать друг друга. Но даже если мы обе абсолютно нормальны… и я вам сейчас что-то говорю, и мы думаем, что поняли друг друга, на самом деле я сказала одно, а вы услышали совсем другое. Коммуникация — очень сложная вещь. Так что и да и нет.

Я очень стараюсь понять, я пытаюсь представить, каково это — видеть волков, крокодилов, полуметровых крыс точно так же, как я вижу сейчас людей вокруг себя. Каково это — когда волк обгрызает до костей твои ноги, а тебе говорят: «Не обращай внимания, это все оттого, что ты больна шизофренией».

— Это замкнутый круг, — выводит меня из задумчивости голос Лаувенг. — Волки — потому что шизофрения, а шизофрения — потому что есть волки.

— Но ведь здоровые люди действительно не сражаются с волками…

— Да. Но разве постановка диагноза объясняет, почему появились волки? Это симптом. Вот представьте, человек говорит врачу: «У меня болит голова». Разве врач скажет: «У него болит голова потому, что он болен?» Нет. Врач станет выяснять: может, это давление, а может, инфекция, а может, мигрень. Симптом может отражать десятки различных проблем. И только в случае психического заболевания мы слышим: «Ну что же, он — шизофреник, и это все объясняет, не стоит обращать внимание». Я говорила медсестрам: «Я мертва. Я не чувствую жизни внутри себя». А они отвечали: «Нет, это не так, ты с нами разговариваешь — значит, ты жива. А все твои переживания ненастоящие, они — следствие болезни, глупости, ерунда». И тогда я на самом деле умерла: перестала об этом говорить, и тело стало молчаливым, как будто мертвым. И мы все время это делаем в клиниках: не слышим переживаний больных, предлагаем им замолчать, объясняя, что их боль — это бред, болезнь, а значит, не существует. Но на самом деле оттого, что мне поставили диагноз «шизофрения», голоса не перестали орать у меня в голове и мучить меня. А что именно они орут и почему это происходит — эти вопросы с момента постановки диагноза уже никого не интересуют.

Мы молчим почти минуту, и Арнхильд добавляет:

— На самом деле симптомы — это симптомы чего-то большего, того, что есть сама жизнь. Симптомы — это своеобразное послание. Зашифрованное. Они не просто «потому что болезнь», они что-то говорят.

Все началось, как водится, в раннем детстве. Арнхильд было три года, когда ее отец, священник, заболел раком. Когда ей исполнилось пять, он умер.

— Его кровать стояла в комнате, и я, когда заходила, не знала, жив он еще или нет, — вспоминает Арнхильд. — Он не придумал ничего лучшего, чем объяснить мне: «Я отправляюсь на небеса и буду там с ангелами». Но я не хотела, чтобы он играл с ангелами. Я хотела, чтобы он играл со мной. И я подумала, что, если буду хорошо себя вести, он останется со мной. У детей, знаете ли, очень развито магическое мышление… Да и у взрослых тоже, — усмехается Арнхильд. — Например, взрослые говорят: «Если я буду ходить в спортзал и есть одну морковку, то доживу до 90 лет». Но отец все-таки умер. И для меня это означало, что я не справилась. И если я теперь не постараюсь как следует, то — кто знает? — может и мама умереть.

Взрослым кажется слишком очевидным, что ребенок ни в чем не виноват. Никому даже в голову не придет об этом поговорить. Но на самом деле дети часто берут на себя вину за события, которые им не подвластны. Иначе мир оказывается слишком большим, неконтролируемым и опасным.

— И тогда эмоций становится слишком много, — говорит Арнхильд. — Гнев, вина, отчаяние… Они не помещаются. От них хочется избавиться. Но невозможно выборочно изгнать «плохие» чувства, а «хорошие» оставить. Они как отара овец: сначала убегает одна, следом другая, а потом все остальные. И через какое-то время чувствуешь себя совершенно пустой. Все помнишь, но ничего не чувствуешь. Через несколько лет такого существования я и сказала медсестрам, что я мертва.

В школе у Арнхильд отношения с одноклассниками не сложились. Обычная история. Ее не травили, но и не замечали. Она пыталась быть безупречной. Не создавать проблем. Никому. Но чувства никуда не делись. И со временем стали проявляться классические симптомы шизофрении — в виде голосов. Заподозрив неладное, она обратилась к школьной медсестре.

— Медсестра спросила, не боюсь ли я потолстеть и не боюсь ли ездить в автобусе. Но такими страхами я не страдала. Меня пугало другое: существую ли я на самом деле и принадлежат ли мне мои мысли? А об этом она меня не спросила.

В своей книге «Завтра я всегда бывала львом» Лаувенг напишет: «Я продолжала вести дневник и писать о себе в третьем лице — “она”. Это приводило меня в смятение. Если “она” — это я, то кто же тогда о “ней” пишет? Разве “она” — это я? Если “она” — это я, то кто же тогда рассказывает обо всех этих “я” и “она”?»

Тогда появился Капитан. Он стал дописывать фразы в дневнике за Арнхильд. А когда она написала: «Кто это?» — ответил: «Я». И с тех пор взял на себя руководство ее жизнью: сперва отдавал жестокие и беспощадные приказы в голове, а затем материализовался в виде галлюцинации.

Ледяная принцесса и огненный дракон

— Мир стал серым. Я утратила себя и рисовала драконов. Золотистых, летящих по ночному небу. Отдельные картины складывались в единое целое, — говорит Арнхильд.

Представьте себе ледяную принцессу в лиловом платье, которая идет по зимнему лесу с голыми, мертвыми деревьями. Лес полон диких зверей и чудищ, но никто из них не обращает внимания на одинокую принцессу. Следующая картинка — золотой дракон пожирает ледяную принцессу. А затем высиживает большое белое яйцо. Из которого — на следующей картинке — выйдет живая огненно-красная принцесса. И вот эта обновленная принцесса снова идет через тот же лес — на очередной картинке. Но теперь ситуация изменилась в корне: все дикие звери и чудища нападают на нее.

«На ней уже нет ледяной защиты, она стала живой и ранимой, поэтому ей угрожает большая опасность, ее могут сожрать», — поясняет в своей книге Арнхильд. И продолжает: «Сознание мое было совершенно помраченным, рассудком я ничего не понимала и не могла объяснить, что со мной происходит. Но рисунки с аккуратно проставленными датами, от первого до последнего, рассказывают всю историю. И они свидетельствуют: не осознавая ничего рассудком, я в то же время все понимала».

Однажды она пришла домой и сказала матери, что надела красное платье и готова идти в лес, что скоро за ней придут Капитан и другие и заберут ее с собой с лес, где железные деревья с алой, как кровь, листвой.

За ней действительно пришли — врачи и полиция. И увезли в больницу, в закрытое отделение, — это была первая госпитализация. Их будут десятки, добровольных и принудительных, с наручниками, с применением силы, с изоляторами и прогулками на собачьем поводке — ради ее же безопасности, чтобы не сбежала.

«Правда, они немножечко опоздали, — напишет она позже. — Я уже скрылась в лесу. И очутилась в густой чащобе, и потребовалось много лет, прежде чем я смогла из нее выбраться».

— Если бы вы сейчас могли обратиться к себе в тот период, когда все это происходило, что бы вы себе сказали? — спрашиваю Арнхильд.

— Если бы у меня была возможность говорить с собой-ребенком, то я бы сказала: «Это не твоя вина». Потому что я всерьез думала, что виновата в смерти отца. «Это не твоя вина, и ты должна сказать маме, что ты чувствуешь, потому что она не может этого знать». Если бы я говорила с собой-подростком, на тот момент уже больной, то я бы сказала так: «Да, сейчас ты больна, но все будет намного лучше. И ты себе сейчас даже и представить не можешь, насколько все будет здорово. У тебя будет столько радости, только подожди пару лет, не убивай себя, все будет хорошо».

Когда слова теряют силу

Кто станет слушать шизофреника? Даже если он говорит обычные, вполне нормальные вещи? Если он чего-то хочет или не хочет, это трактуется как проявление болезни. Если сердится, в карточке отметят: «агрессивен» — и увеличат дозу медикаментов. Если проявляет какую-то активность, в журнале запишут: «пытается привлечь к себе внимание». Как будто здоровый человек не пытается привлекать к себе внимание! Психически больной теряет право на собственную речь и желания, зачастую в нем просто не видят осмысленного существа, а если он пытается доказать обратное, все его доказательства оборачиваются против него и воспринимаются персоналом как обострение.

— Нас было двое: она, сиделка, и я, пациентка, — вспоминает Арнхильд. — И мы поспорили: цитрусовый ли фрукт апельсин. Я утверждала, что да, а она считала, что цитрусовые — только лимоны. Объявив, что хочу взять словарь и проверить, я направилась к полке. Не знаю, что так напугало сиделку, но она нажала тревожную кнопку, и примчалось подкрепление. Я пыталась объяснить, что хотела только взять книгу, но она заявила, что я хотела добраться до лампочки, чтобы разбить ее и порезаться. Меня не стали слушать и потащили волоком из комнаты. Тут я разозлилась, и мое поведение стало «безобразным и демонстративным», что ни к чему не привело — санитаров было много, и меня доставили в изолятор. Матрас, четыре белые стены, зеленый бетонный пол. И я — апельсиновая мученица, пострадавшая за право апельсина называться цитрусовым.

За иронией скрывается горечь. «Мои слова теперь не имеют никакого значения, для всех я в первую очередь больная шизофреничка. Когда слова теряют смысл и превращаются в симптомы, чувствуешь себя совсем одинокой и беспомощной», — напишет позже Лаувенг.

Еще до болезни Арнхильд мечтала стать психологом. Она неплохо училась, и никто бы не стал сомневаться в ее выборе. Но когда, уже заболев, в моменты ремиссии она заговаривала о своей мечте, в этом тоже видели симптом, и врачи объясняли это тем, что она идентифицирует себя с собственным психотерапевтом и просто хочет «стать им».

Человек-симптом. Человек, от которого всегда ожидают, что он будет крушить посуду, лампочки и резать себя осколками. Внутри которого не предполагают мечты, боли, надежды, обиды, отчаяния. Которому отказано во всем человеческом, как будто болезнь раз и навсегда вытравила все, что свойственно обычным людям. Он, конечно, «первый начал», но отныне общество признает за ним только одну роль — роль сумасшедшего, каждый вдох и выдох которого автоматически становится подтверждением его ненормальности.

— Во мне на тот момент так мало оставалось от здоровой, нормальной Арнхильд, от того, что было мною самой, а не болезнью, что каждая мелочь приобретала колоссальное значение, — говорит она.

Чтобы вернуться к жизни, ей нужно было отыскать, собрать саму себя по частям. Как и положено в сказках, на своем пути она встречала разных персонажей — добрых, которые «разрешали быть не только пациенткой, но и человеком», и злых, которые мучили ее морально и физически, полагая, что сумасшедшему человеку уже все равно повредить невозможно, настолько он уже поврежден болезнью.

Был санитар, который обсуждал с ней новости и никогда не применял силу сверх необходимого. И другой — спортсмен, позволявший Арнхильд гулять без поводка: он просто догонял ее всякий раз, когда она решала бежать, и, как ни в чем не бывало, продолжал разговор. Были психотерапевты, которые умели ждать, пока сама Арнхильд дозреет и найдет нужные слова. И была мама, которая не отключала обогрев водяного матраса в комнате дочки, хотя та уже год лежала в больнице без надежды на выписку. Однажды, когда Арнхильд всего на несколько часов отпустили домой и посоветовали маме убрать на это время все бьющиеся предметы, мама поставила на стол фамильный сервиз. Самый красивый, тонкого фарфора. А ведь она видела не раз, как молниеносно ее дочь бьет посуду и режет себе руки. Чашки на столе говорили о доверии. Они говорили: «Здесь, дома, ты не пациентка с диагнозом ”шизофрения”, здесь ты — Арнхильд».

— Означает ли это, что достаточно хорошо относиться к психиатрическому пациенту, чтобы он исцелился? Можно ли сказать, что во многом болезнь — следствие ярлыка, который получает пациент? — спрашиваю у Арнхильд.

— Конечно, нет, но отношение, позволяющее пациенту сохранить остатки самоуважения, дает надежду. Болезнь реальна — я вырывала себе волосы, я пыталась себя убить, и все это было по-настоящему. Но в то же время диагноз — это только способ объяснить, назвать то, что выходит за понятие социальной нормы. Это не данность, а, напротив, условность, которую придумали люди, и она может быть явлением временным или вообще ошибочным.

Чашку можно склеить

Однажды на занятиях по арт-терапии Арнхильд разрисовывала собственноручно изготовленную чашку — это был подарок на Рождество. Вдруг чашка выскользнула у нее из рук и разбилась. Пациентка замерла с осколками в руках, но на этот раз не порезала себя, а попросила забрать у нее осколки, потому что ей нужно подумать. Чашку удалось склеить, а для того чтобы не было заметно швов, Арнхильд вылепила двух кошек вокруг чашки.

— Она не стала такой же, какой я ее задумывала. Это была уже совсем другая чашка. Но она была не хуже. И до сих пор она с карандашами стоит у меня на столе.

Чаще всего у Арнхильд спрашивают: как же она умудрилась выздороветь? Что делала? Как конкретно лечилась?

Читая ее книги, я понимаю, что на односложный ответ рассчитывать не приходится. Она испытала на себе все возможные методы и приемы, но что конкретно помогало, а что мешало, неясно. Но ответ все же есть, пусть не в виде рецепта, но виде направления, проблеска. Путь кажется почти непроходимым, чаще всего человек попадает в воронку — чем сильнее социум изгоняет больного, закрепляя за ним роль сумасшедшего, тем больше он обречен играть эту роль. Все дальше уходит смысл симптома, тает содержание душевной жизни, от человека остается знак безумия. Зацепиться можно лишь за невероятную, упрямую надежду. Надежду вернуться к себе и к тем, кто в тебя еще верит.

— Когда я в последний раз попала в закрытое отделение, я еще не догадывалась, что он будет последним, — вспоминает Арнхильд. — Я думала: это конец. Перед этим все шло у меня неплохо: я поступила на работу с неполным рабочим днем, прекратила прием медикаментов. И вот снова оказалась привязанной ремнями к кровати. Тогда мне хотелось все бросить и умереть: что бы я ни делала, ничего не помогало, голоса возвращались, и с хаосом могли справиться только ремни. Но это было в последний раз.

Очень сложно надеяться в безнадежной ситуации. Гораздо проще принять все как есть, перестать желать невозможного, чтобы не сталкиваться с мучительным разочарованием.

— Для реалистичного плана не требуется надежды, — объясняет Арнхильд. — Она нужна тогда, когда нет никакой возможности. Мне говорили: твоя болезнь — это навсегда, тебе никогда не стать психологом, твоя задача — просто научиться жить со своими симптомами, самостоятельно себя обслуживать. Но такая жизнь меня не вдохновляла. Постоянная фокусировка на безнадежности моего положения наносила только вред. Поэтому мне так хочется дать надежду другим.

— Ваша история действительно вселяет надежду. Но означает ли это, что от шизофрении действительно можно вылечиться?

— Кто-то излечивается от рака, кто-то может прожить с этой болезнью достаточно долго. А кто-то быстро умирает. Так же обстоит дело и с шизофренией. Но все, кто хочет надеяться, имеют на это право, независимо от того, насколько реалистична их надежда. Сегодня легко говорить: «Я несла в себе возможность выздороветь». Но ведь в это мало кто верил, когда я сидела в изоляторе и объедала обои со стен.

— Что вы приобрели благодаря болезни?

— Я думаю, что стала более смиренной, спокойной. Я очень во многом не уверена. Если бы не было болезни и моя жизнь шла бы по накатанной, как у всех, — университет, специализация психолога, карьера… думаю, я могла бы стать высокомерной. Но сейчас я очень скромная, так как знаю, что жизнь может быть очень и очень сложной. А еще я сейчас очень любопытна. Мне всегда интересно, в чем заключается история человека и что его заставляет прийти к психологу. Да, я могу отреагировать на то, что ты говоришь, но мне интересно другое — почему ты это говоришь? В чем твоя история? Какова твоя жизнь?

Принц, две собаки и черный квадрат

Возвращение к нормальной жизни Арнхильд сравнивает с попыткой вскочить на ходу в автобус. Выпасть из автобуса гораздо проще. Даже в Норвегии, где пациент с психиатрическим диагнозом имеет больше возможностей восстановиться, чем в России, существует дискриминация. Сложно устроиться на работу. Сложно поверить в себя. Слишком большой кусок жизни утрачен. Пациент хорошо научился болеть, но почти совсем не умеет жить.

— Одна из моих психотерапевтов мне сказала, что с моим диагнозом и моей историей болезни толщиной с телефонный справочник Осло потребуется время, чтобы люди поверили, что я выздоровела.

Я думаю о том, что это тоже сценарий сказки: спящая царевна просыпается после десяти лет глубокого сна, и жизнь начинается заново. С чистого листа.

— Нет, у меня нет чистого листа, — говорит Арнхильд. — Однажды в изоляторе мне замотали руки бинтами, чтобы я не поранила себя. Один из санитаров нарушил запрет — со мной нельзя было разговаривать — и положил передо мной белый лист, посреди которого нарисовал черный квадрат. Я сначала не хотела рисовать, но все-таки взяла краски. Это было трудно, руки же у меня были перебинтованы. Зажимая ладонями кисть, я разрисовала лист цветными кругами и треугольниками. Когда я закончила, весь лист был покрыт цветными фигурами. «Смотри, я испортил тебе лист этим квадратом, — сказал санитар. — Он по-прежнему тут, но ты нарисовала узор, и этот квадрат стал частью узора. Он перестал быть безобразным и ничего больше не разрушает. Тебе ничего не мешает сделать то же самое со своей жизнью».

— Как сегодня выглядит ваш обычный день? — спрашиваю я у Арнхильд.

— О, у меня не бывает теперь обычных дней. Потому что я много путешествую, пишу докторскую — это вопрос года или двух. Я много работаю. Но, разумеется, я знаю, как выглядит обычная, более спокойная жизнь, когда выгуливаешь собак, проводишь время с семьей, готовишь еду. И я, разумеется, все это тоже стараюсь делать. Но я должна торопиться, потому что я очень многое пропустила. Вот спросят меня, где я была во время похорон короля Улафа, — а я в это время была в изоляторе. И войны в заливе я не видела. И Олимпийские игры пропустила. Перечислять можно долго. И я не остановлюсь, потому что люблю все то, что делаю. Но порой мне нужен отдых. Просто побыть дома, заняться своими исследованиями, прочитать книгу, выгулять собак… Мне необходимо побыть в одиночестве. А уже после этого я могу объехать весь мир.

— Вы говорите об уединении, а что касается одиночества — как удается с ним справляться?

— Раньше я была очень одиноким человеком. Быть психически больным означает быть одиноким. Есть только личный опыт, и нет как таковой связи с миром, нет возможности участвовать в жизни общества. Система замкнута. И мой мир был совершенно одиноким. Разумеется, у меня не было друзей, я была все время одна. И поначалу было трудной задачей «навести мосты», завести друзей. Потому что я думала о себе как о плохом человеке, которому никто не захочет быть другом. Но стоило мне перестать думать о себе плохо, как я встретила невероятных людей. Поэтому я не могу сейчас сказать о себе, что я одинока.

— Вам довольно много помогали психологи и были в каком-то смысле близкими людьми. А если представить, что вы могли бы попасть на прием к любому психологу всех времен, кого бы вы выбрали?

— Ой, я сейчас совсем не хочу на терапию! Конечно, я бы хотела попасть к Юнгу, Фрейду или к кому-нибудь такого же плана. Но на самом деле неважно, насколько знаменит твой психотерапевт, взаимоотношения — вот то, что намного важнее. Все дело в индивидуальном подходе и коммуникации.

И это, похоже, один из ключевых маркеров пути. Архильд все время вспоминает не формальные техники, а моменты, когда коммуникация случалась, — чашку, рисунок, маму.

— Когда вы болели, у вас была мечта выздороветь. Она исполнилась. А о чем мечтаете сейчас?

— Есть идея школы для людей с психическими расстройствами. И моя докторская — об этом проекте. Я бы очень хотела, чтобы такая школа была и в Норвегии. И, безусловно, я хочу, чтобы психология была лучше во многих странах. Я впервые в России, но я была долгое время в Польше, и я видела, что во многих странах нет нормальной психологической помощи. Даже в Норвегии очень много используется бихевиоральной терапии и медикаментозного лечения. А способов помочь намного больше. А еще в Норвегии мы очень субъективны: «Ты — хороший, а ты — недостаточно хороший». А нам бы следовало просто быть чуть-чуть добрее друг к другу.

— Есть у вас какое-то правило в жизни, которому вы следуете?

— Сейчас попробую сформулировать… Наверное, так: «Иди, если ты на самом деле хочешь, даже если не уверен. Просто подумай об этом позже».

— У вас есть две собаки… Хотели бы вы иметь семью, детей?

— Да, у меня две прекрасные собаки, Рокки и Фокси. И я бы, конечно, хотела иметь детей. Но сначала мне нужно встретить своего принца. Это, может быть, звучит наивно, но ведь с 16 до 26 лет я была очень больна и понятия не имела, что такое флирт. Мне следовало бы пройти курсы флирта, — смеется Арнхильд. — Так что да, до сих пор я жду принца на белом коне.

У Арнхильд длинные каштановые волосы. Но на прежних снимках, которые были сделаны после болезни и размещены в соцсетях, ее волосы огненно-рыжие. Как у той принцессы на ее детских рисунках, огненно-красной. Которая живой вышла из золотистого дракона.

hudeemunas.ru

Шизофрения — путь к высшей степени нестяжания

Наши антикризисные сайты, на которые люди приходят в самом отчаянном душевном состоянии, познакомили меня с некоторым количеством людей, которым врачи поставили диагноз шизофрении. С немногими из них я продолжаю общение на протяжении уже нескольких лет. Эти люди вызывают у меня большое сочувствие, а те из них, которые не запускают себя, а борются за свою душу — еще и огромное уважение. В этой статье я хочу высказать лишь одну мысль, одно мое предположение о том, что позволяет некоторым из знакомых мне больных шизофренией оставаться относительно сохранными, позитивными и успешными личностями.

Что, на мой взгляд, самое страшное в подобных психических заболеваниях? Нет, не только неспособность медицины их излечивать. Самое страшное в том, что в перспективе они приводят к «стиранию личности». Человек утрачивает многие уникальные черты своей личности и приобретает стандартные черты шизофреника, в самом тяжелом случае на поздней стадии болезни окончательно теряя способность жить в обществе, среди относительно здоровых людей.

Умный, грамотный больной почитал литературу и знает о такой страшной перспективе своей жизни. И он живет с этим сознанием — в той степени, в которой готов принимать реальность.

Потеря собственной личности — это, наверно, самая большая потеря, которая возможна для человека. Но в то же время возможность такой потери может стать для человека причиной самого большого приобретения.

Дело в том, что, кроме личности — набора индивидуальных черт, особенностей, привычек, у человека есть нечто еще более ценное — душа. Душа в совокупности с телом и духом — это и есть человек. И душа, в отличие от тела, бессмертна. Ее человек не может потерять, потому что она — это по сути дела и есть он.

Цель нашей земной жизни — это воспитание и совершенствование души, чтобы она очистилась от всякого зла, обрела любовь и радость и по окончании земной жизни могла вечно радоваться с Господом. Именно этой цели служит практика христианской жизни.

Одна из составляющих практики православных христиан — нестяжание. Нестяжание — это не значит, отказ от всякой собственности, это значит преодоление привязанности к любому имуществу. Потому что такие привязанности делают нас злыми, мешают любить. Понятно, что сами по себе вещи, деньги, люди, некоторые занятия не делают нас злыми. Но наша привязанность к ним — делает. Если мы слишком любим деньги, конечно, мы будем совершать злые поступки. Если мы будем слишком привязаны к тем, кого, как нам кажется, мы любим, мы будем не любить их, а искать обладания ими и поэтому — ревновать и мучить. То же самое касается обладания славой и прочей «виртуальной» собственностью. Любая страсть обладания чем-то — безусловное зло.

Поэтому нестяжание — преодоление страсти обладания — оказывает благотворное влияние на человека, делает его более свободным, счастливым и любящим.

Как достигается нестяжание? Путем поступков, противоположных тем, которые диктует нам страсть обладания. Допустим, мы страдаем от жадности, но вопреки этому берем и жертвуем половину состояния на помощь нуждающимся. Заметьте — половину, а не три копейки (если только вся наша собственность не составляет десять копеек — тогда и трех достаточно). Если мы страдаем от страсти обладания человеком (в психологии это называется «любовная зависимость»), то, когда нам хочется ревновать человека, следить за ним, что-то выяснять и требовать, мы, наоборот, дадим ему немного больше свободы, чем даже он хочет.

Еще полезнее, чем наши добровольные поступки такого рода, смиренное принятие таких вещей, когда они совершаются с нами помимо нашей воли. Допустим, мы страдаем от жадности, и нас ограбили на значительную сумму. А мы вместо того чтобы сходить из-за этого с ума, смиряемся и говорим: «Бог дал — Бог взял». Если мы страдаем от страсти обладания человеком, то, когда мы его домучим своими придирками и ревностью, и он уйдет от нас, мы вопреки желанию цепляться за него — благословим его и пожелаем доброго пути. Именно через такие поступки человек выздоравливает, растет, совершенствуется.

У здорового человека нет возможности достичь таких вершин нестяжания, какие есть у шизофреника. Обычный человек может потерять самое большее — близкого человека, работу, деньги и жилье. Человек, страдающий от шизофрении, помимо всего этого, может потерять еще и свою личность — то, на чем держится его близость с другими людьми, работа и заработок. А обладание личностью — это огромная собственность. Ведь даже потеряв все имущество и всех людей, можно говорить себе: «А зато я вот такой классный, и вот такой, и вот эдакий, и я прекраснее всех и всего, и это мое, и этого у меня не отнять». И, конечно, такой человек далек от подлинного совершенства.

А будучи психически больным человеком, можно потерять в этой жизни по-настоящему всё. И через это достичь подлинного совершенства.

Но совершенство, как и все хорошее, не приходит само собой. Любой успех требует правильного намерения и усилий воли. Нестяжание — это не значит «потерять», это значит «примириться с потерей».

Чтобы перестать быть жадным, мало пережить ограбление, нужно смириться с ним. Чтобы перестать быть зависимым и научиться по-настоящему любить, мало пережить расставание, нужно примириться с ним. Чтобы достичь совершенства, нужно смириться со всеми потерями, которые посылает нам жизнь.

Перед человеком, больным шизофренией, выбор из трех путей:

— отрицать реальность, в том числе и перспективу потери своей личности;

— видеть реальность, но не принимать ее и впадать от этого в отчаяние и депрессию;

— видеть реальность и со смирением принимать ее.

Первый вариант — отрицать неизбежность потерь — самый легкий и естественный для больного человека. Но, что тоже естественно, добровольный уход от реальности означает усугубление болезни и приближение той самой перспективы, которую человек отрицает.

Второй вариант — видение, но неприятие реальности — тоже ведет к усугублению болезни либо к суициду. А суицид — вечная гибель души, худший вариант поражения в нашей главной битве под названием «жизнь».

Третий вариант — видеть реальность и принимать ее — самый конструктивный, самый беспечальный, самый здоровый.

Это трудно и может даже показаться невозможным. Но именно так — неестественными — выглядят все правильные и мужественные поступки, которые прекращают человека из несчастного, слабого эгоиста в сильного, радостного и любящего. Разве легко и естественно сказать тому, кто тебя ограбил: «Иди с миром»? Разве легко и естественно сказать уходящему мужу: «Будь счастлив»? Нет, не легко. Но все-таки — естественно! Потому что естество человека в своей глубине — доброе, светлое и любящее. И только дурные привычки, примеры и страсти сделали для нас естественными слабость и эгоизм.

Поэтому нужно вспомнить свое естество, свою суть, свое предназначение в этой жизни — победить все слабости и быть святыми — и даже о потере личности своей сказать: «Бог дал — Бог взял. Если Ему угодно, пусть будет так». И говорить это каждый раз, когда приходят мысли уныния и ропота или необоснованные мечты о том, что я не такой больной как другие, и меня избежит эта участь.

Это будут поступки неоценимого значения для вашей жизни, вашего состояния.

Ведь сама эта болезнь, возможно, потому и приходит, что в человеке с рождения сильны зачатки гордыни, высокого мнения о себе, презрения к другим. А это погибельная черта, и если она сильна в человеке, и он проживет внешне благополучную и успешную жизнь — он так и останется таким, а что более вероятно — станет еще хуже. И будет потом вечно мучаться в аду.

Поэтому и говорится, что «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать». Чем человек более гордый, тем более тяжелые потери ему посылаются. Посылаются как лекарство. Чтобы лекарство подействовало, нужно принять потерю. И когда, пройдя через ряд потерь, человек смиряется, ослабевают и «удары судьбы». Ведь здоровых не лечат, лечат больных! И психическая болезнь, на самом деле, лекарство для души.

И с самой страшной потерей — потерей личности — лучше смириться. Во-первых, мы ничего не теряем, смиряясь. В любом случае, психическое здоровье — это не то, что мы можем отдать или не отдать по своей воле. Во-вторых, мы тем самым примем то горькое лекарство, которое дает нам Бог, и оно будет действовать в нас.

И кто знает, может быть, это лекарство окажется настолько целительным, что то, с чем мы заранее примиримся, окажется уже не нужным?

www.pobedish.ru

Лечение шизофрении в нашей клинике проводится амбулаторно и в стационаре. Диагноз «шизофрения» выставляется только при наличии серьезных искажений восприятия и мышления. Мы беремся как за дебюты шизофрении, так и за сложные случаи, включая пациентов с лекарственной непереносимостью и тех, кому не смогли помочь в других клиниках.

Клиническая диагностика и опыт наших врачей позволяют выявлять симптомы заболевания на ранней стадии и назначать эффективное амбулаторное лечение первого эпизода. В некоторых случаях лечение шизофрении на ранней стадии ограничивается несколькими сеансами психотерапии и выпиской рецепта. Наши врачи помогут с ресоциализацией, обучат распознаванию и купированию рецидивов.

Лечение шизофрении в стационаре нашей клинике позволяет сократить время госпитализации с 2-3 месяцев до 2-3 недель. Динамический контроль за состоянием здоровья пациента в условиях стационара дает возможность оперативно корректировать лечение. Наши врачи назначают только сертифицированные антипсихотические препараты нового поколения, имеющие минимальные побочные эффекты. При лечении шизофрении мы уделяем внимание как купированию симптоматики, так и нормализации психоэмоционального состояния пациента.

  • Анонимное лечение без постановки на учет
  • Интенсивная терапия в стационаре
  • Профилактика повторных эпизодов
  • Методы лечения шизофрении

    Мы придерживаемся дименсиональной модели заболевания. Это позволяет подобрать необходимые лекарственные препараты, использовать психотерапию и осуществлять реабилитацию пациентов. Методы лечения шизофрении в СПб, которые практикуют наши врачи, следующие:

    • терапия при неманифестном этапе;
    • лечение первого эпизода заболевания;
    • стабилизирующая терапия;
    • лечение депрессии после приступа;
    • профилактика рецидивов;
    • преодоление невосприимчивости препаратов;
    • коррекция изменений в организме.

    Подобный подход позволяет достигать стабилизации состояния больного, избежать осложнений, удлинить период ремиссии.

    При клинической психологической диагностике шизофрении внимание обращается, прежде всего, на сохранность основных компонентов мышления, в частности, на сохранность его операционального уровня и мотивационной регуляции мыслительных процессов и поведения в целом. Для этого используются такие методики диагностики шизофрении, как: «Исключение лишнего», «Классификация предметов», «Простые и сложные аналогии», «Объяснение сюжетных картин», «Пиктограммы», тест Эббингауза и др.

    Также диагностика проводится в отношении аффективных (эмоциональное обеднение, притупление) и личностных изменений: шкалы самооценки Дембо-Рубинштейн, опросник САН (самочувствие, активность, настроение), личностные опросники (MMPI, опросники личностных расстройств и др.).

    Лечение первого эпизода

    Алгоритм подбора антипсихотических лекарств при шизофрении зависит от клинических проявлений. Как правило, лечение первого эпизода шизофрении проводится в стационаре. Госпитализация в государственное учреждение может длиться до 2–3 месяцев. В большинстве случаев, возможна госпитализация таких пациентов в частную клинику (длительность госпитализации 2–3 недели).

    В ходе лечения дебюта синдрома шизофрении врачам приходится прилагать много усилий для достижения взаимопонимания с пациентами, которые изначально не понимают серьёзности ситуации и не желают лечиться. Помимо купирования острого психоза, параллельно назначаются препараты, замедляющие нарастание проявлений заболевания на этапе отсутствия психоза.

    Купирование депрессивных состояний

    При постановке диагноза шизофрения, врач часто определяет у пациентов депрессивные состояния. Они развиваются на разных этапах шизофренического процесса и могут быть предвестником заболевания и составляющей психоза, развиваться после острой фазы заболевания и представлять собой нейролептические депрессии.

    Обычно врачи начинают лечить шизофрению при наличии депрессии антидепрессантами и нейролептиками. Наши специалисты назначают нейролептики для купирования депрессии в остром периоде, а при депрессиях после психоза добавляют антидепрессанты.

    Поддерживающая терапия и лечение обострения

    С момента достижения ремиссии психиатры рекомендуют многим пациентам поддерживающее лечение антипсихотическими препаратами. Устраняются остаточные продуктивные симптомы, корректируются негативные проявления шизофрении.

    Поскольку при прекращении терапии у половины больных с рецидивирующим течением заболевания в течение полугода наступает обострение, мы назначаем противорецидивную антипсихотическую поддерживающую терапию. Её продолжительность зависит от частоты приступов.

    Для преодоления резистентности к препаратам наши психиатры используют антипсихотические средства с улучшенным профилем терапевтической эффективности. Тем не менее у пациентов, которые лечатся атипичными антипсихотиками, часто развивается метаболический синдром и гиперпролактинемия. Мы оптимизируем психофармакотерапию и мониторим соматическое состояние пациентов, что позволяет уменьшить выраженность этих состояний.

    Лечение шизофрении в нашей клинике

    В лечебном процессе участвуют врачи психиатры, психотерапевты, неврологи и клинические психологи. При лёгких формах заболевания (отсутствии или слабой выраженности психотических эпизодов) мы оказываем помощь амбулаторно.

    В период обострения, когда пациент не способен контролировать свое поведение, лечение шизофрении проводится в стационаре под круглосуточным наблюдением медицинского персонала. В течение 2–3 недель подбирается терапия препаратами в минимальных эффективных дозировках. Это необходимо в том случае, если больной не осознает всей серьезности ситуации и не желает проходить лечение, либо если у больного проявляются приступы агрессии.

    Насколько эффективным будет лечение шизофрении, зависит от нескольких факторов:

    1. Клинической формы заболевания. Многие пациенты способны вести полноценную жизнь, лишь изредка обращаясь за помощью к врачу.
    2. Эффективности подобранной терапевтической схемы.
    3. Психологической помощи и проведения социальной реабилитации.

    Результаты лечения больных шизофренией будут лучше при тесном контакте лечащего врача с родственниками больного и им самим.

    doctorsan.ru